Жанр: Электронное издание
Mihail_Fedorovich. (sb.)
...ышня взглянула из-под рукава и улыбнулась.
Бояре встали.
— А пока, прости, еще одно от тебя надобно — докторам нашим покажь
себя.
Хлопова вспыхнула, словно зарево, и потупилась.
— Как маменька.
— Царский указ! — строго сказал боярин.
— Что же, я в вашей власти!
Боярин позвал докторов.
Кажется, не дни, а минуты считал царь со времени отъезда своих
послов. Он отрешился от дел, сказываясь больным, боялся встречи с матерью,
и только патриарх имел к нему свободный доступ.
«Злые люди, — думалось царю, — что им в моей радости? А испятнали ее,
лишили меня покоя».
И в эти мгновения ему становилось так себя жалко, что на его глаза
навертывались слезы и он тяжко вздыхал.
Наконец приехал архимандрит Иосиф из Нижнего. Царь встретил его,
наскоро принял из рук его благословение и велел тотчас созвать думу и
послать за Салтыковыми. Почти тотчас же собрались бояре и, с патриархом во
главе, выслушали донесение Иосифа.
— И ты, отче, видел ее своими очами? — весь дрожа от волнения,
спросил царь, забыв свой сан. — И во здравии она? И доктора то же говорят?
И она говорит — от зелья, от супостатов? Так, так! — и вдруг его гнев
вспыхнул внезапно, как долго тлевшее пламя. Он выпрямился в кресле, грозно
взглянул на Салтыковых и, протянув руку, громко сказал: — Злодеи и
супостаты! Я ли не жаловал вас, а вы моей радости и женитьбе учинили
помешку, и ту помешку — изменою. Казнить вас, воры, за это!
— Смилуйся, государь! — закричали братья, падая ниц.
— Холопы, псы смердящие с матерью своей психой! — царь резко
отвернулся и сказал ближним боярам: — Взять их именья в казну! Послать их:
Бориску в Галич, Михаила в Вологду, а мать их, змею подколодную, в
Суздаль!
— Смилуйся! — закричали снова Салтыковы.
— Вон с глаз моих!
Даже патриарх подивился и с радостью взглянул на своего сына, впервые
видя в нем царя с грозною волею. Бояре испуганно потупились. Грянула гроза
из чистого неба и ударила по супостатам, как Божья кара.
Сразу повеселел царь и вверху заговорили:
— Поженится на Хлоповой!
Иван и Гаврила Хлоповы стали в почете, и их, что ни день, звали бояре
на пирование.
И вдруг все разом изменилось. Пронеслась весть, что великая старица
Марфа Ивановна больна и зовет к себе сына.
Торопливо снарядился царь, послал за отцом, и оба они поехали в
Вознесенской монастырь.
Их провели в покои Марфы-игуменьи. И вдруг она вышла к ним здоровая и
бодрая, с грозным лицом. Царь упал на пол. Она подошла к нему, подняла
его, потом поясно поклонилась и поцеловалась с ним. С застывшим суровым
лицом она исполнила приветственный чин с патриархом и, видимо сдерживаясь
от вспышки, сказала кланяясь:
— Садитесь, гости дорогие! Спасибо тебе, сынок, на милости, что
приехал мать свою хоть в болезни проведати. И тебе, отче святый.
— Не на чем, матушка, — смущенно проговорил царь.
Патриарх глядел на свою бывшую жену недоверчивым, испытующим взглядом
и строго молчал. Марфа перевела свой взор; их глаза встретились и разом
вспыхнули: у нее — ревнивою злобою, у него — презрительным негодованием.
Она тотчас отвела свой взор и заговорила с сыном:
— Прости уж меня, государь, старую, что обманом завлекла тебя сюда.
Не по чину, да и не по годам лукавить мне...
— Матушка, — просительно проговорил царь, — мне прости: неотложное
дело государево было!
— Не по чину лукавить мне, — продолжала, не слушая его, Марфа, — да
не хотелось материнское право грозным делать, сынок! А что до государева
дела, то прежде ничего не вершил ты, со мной не обговоривши, а ныне — вот!
Не только своих верных слуг караешь, а даже мою старицу, что для меня
душевной была, и той не помиловал, от родной матери отвернувшись!..
— Матушка! — умоляюще воскликнул царь и беспомощно взглянул на отца.
Тяжелые пытки были для него укоры матери. Его лицо побледнело, на
кротких глазах выступили слезы.
Патриарх нетерпеливо стукнул посохом и вмешался в беседу.
— Не кори его, мать! — сказал он. — Государь он тебе и крамолу
карает, а эта крамола подле тебя гнездо вила, тебе на срам.
Казалось, только этого и ждала старица. Она выпрямилась во весь свой
маленький рост, ее глаза запылали, и она гневно заговорила:
— Так, святой отче, учи сына, что мать его крамолу таит, ворогов
посылает, гибель ему готовит! Ты сам — вор и крамольник! — крикнула она,
забываясь и делая шаг вперед.
Патриарх встал в гневном изумлении. Царь в ужасе закрыл лицо руками.
Между тем Марфа, забывшись, продолжала:
— Ты! Ополячился там, наголодался и сюда, к нам, смуту принес.
Никогда не знали мы печали да горя, а что теперь? В разоренную землю вошли
мы и целили ее, а ты что сделал? Всяк ропщет, всякому не под силу твое
державие. С воза берешь, с лотка берешь, с сохи, с водопоя; на правежах
люди весь день по всей земле стонут, а лихие целовальники с твоего
патриаршего благословения народ спаивают, ярыжек по Руси разводят...
— Молчи! — гневно сказал патриарх.
— И царь не радостен! — продолжала гневно Марфа. — А таков ли был он?
По церквам не ездит, народу не кажется, верных слуг разогнал.
— Крамольников, воров, — перебил ее патриарх и пылко сказал: — А что
до дел государственных, то не твоему уму судить про это! Не унижения царя,
а величия хочу я, не гибели Руси, а прославления!
Царь сидел, закрыв лицо руками.
— И вот зазвала вас я за словом моим! — вдруг обернула разговор Марфа
в сторону. — Слуг ты разогнал ради девки Хлоповой...
Царь нервно вздрогнул.
— Говорят, хочешь царицей ее сделать, а я говорю теперь тебе:
прокляну! — Она, вытянув руку, прошипела эти слова. — Супротивница она
мне, супостатка, девка негодная. И даю зарок тебе, сын: нет на сей брак
моего благословения. Умру, из могилы запрет налагаю.
— Матушка! — падая в ноги, взмолился царь.
— Прокляну! Прокляну! — твердила Марфа.
Филарет недвижно стоял и, чувствуя свое бессилие пред материнской
властью, только нервно сжимал в руках посох.
Царь сотрясался от горького плача. Марфа грозно стояла над ним.
Наконец он смирился. Тяжело вздохнув, он выпрямился и кротко сказал:
— Прости, матушка! Не пойду против запрета твоего!
Лицо Марфы осветилось улыбкой, она кинула взгляд на патриарха, и в
этом взгляде было торжество упоенного тщеславия. Потом она нежно
наклонилась к сыну.
— Желанный мой, не от худа говорила тебе это, а добра желаючи! Тебе
ли, солнцу красному, не найти красавицы в своем царстве!
Уныл и печален возвратился царь в свои покои. Снова на миг
прорвавшиеся тучи сдвинулись грозной завесой, и уже не видел он сквозь них
никакого просвета.
Вначале страх смерти от руки подосланных поляками убийц, потом голод
и разорение государства, разбойники и воры, поляки и шведы. У самых ворот
московских бились с ляхами!.. И снова оскудение казны и тяжкая тревога...
и дом без радости, и сердце без отрады, без близкого друга, грозен отец,
грозна матушка.
— Господи, ты — моя охрана, мое прибежище и зашита, мой покой и
отрада! — и, заливаясь слезами, упал царь пред своей образницей и бился
лбом об пол, печалясь о своей горькой, сиротливой доле.
А на другой день царский гонец спешил в Нижний Новгород и вез грамоту
боярину Шереметеву и князю Теряеву; в той грамоте велено было передать
Хлоповым, что Марью Хлопову взять за себя царь не изволит, а самим им —
боярину и князю — после того немешкотно ворочаться в Москву.
XI
ПРИЗНАНИЕ С ДЫБЫ
Шереметев и Теряев быстро исполнили царское повеление и поспешили
обратно в Москву.
Царь принял Шереметева с глазу на глаз и долго расспрашивал его о
всякой подробности: и как была одета Марья Ивановна, и какие слова
говорила, и была ли лицом радостна, а потом много ли печалилась; и боярин
по чистому сердцу отвечал ему на все вопросы. Здорова она была совершенно,
красой расцвела еще больше, краснелась много, когда ей допрос чинили, а
велика ли кручина ее была, того не видел он, боярин. Больно ему стало за
ее девичью честь, и он Ивану Хлопову царское слово передал.
Михаил Федорович закрыл лицо руками и долго сидел так не двигаясь, а
потом вздохнул и сказал:
— Матушка зарок с меня взяла. На все Божья воля! Все же спасибо тебе,
Федор Иванович! Передай спасибо и князю Теряеву, скажи, что в окольничьи
его жалую!
Со смущенным сердцем вернулся домой боярин и тотчас послал гонца к
князю Теряеву, находившемуся в своей усадьбе.
Через день прискакал князь бить челом царю.
Михаил Федорович встретил его ласково.
— Люб ты мне, — сказал он, — люб и батюшке моему, а нас сторонишься.
До сих пор в Москве дома не поставишь, гостем живешь!
— С завтра строиться, государь, начну!
— Ну вот, так и лучше будет. А там в нашу думу садись!
Князь низко поклонился.
Давно не было на душе у князя такой радости.
— Эх, князь, князь! — сказал ему Шереметев. — А уж как бы всем было
легко и радостно под державием царя нашего, ежели бы он крошечку побольше
царем был!
Князь, не понявши, воззрился на боярина.
— Да как же! Суди сам! Поначалу, когда я у всех дел стоял, что было?
Надумаешь доброе, всем на пользу, глядь, мать царя-батюшки вступится,
братаны Салтыковы посул возьмут и все дело испортят. Разве такой мир мы с
Сигизмундом, королем польским, заключили бы? Разве так со шведами
расстались бы? А дома что?.. Я в делах был не властен, почитай, все
матушка царя решала, а у нее за спиной всеми купленные братья Салтыковы. —
Боярин глубоко перевел дух. — Вернулся патриарх, взял бразды в руки и,
пожалуй, того хуже стало. Положим, порядок словно бы и есть, а беды да
лютости пуще. Теперь, смотри, с кого поборов не берут? А крестьян и совсем
к земле прикрепили. Слышишь, Годунов, может, из-за того Юрьева дня сгинул,
а патриарх его еще пуще закрепил. Смотри, что ни день, на правеже по
десяти, по двадцати человек вопят. Везде пристава с налогами ездят, а
монастырское добро пальцем ни-ни! Множится оно, а народ вопит. Так-то,
князь! А царь наш добр и милостив, тих, что агнец, прост, что ребенок, и
словно за это все ему поперечь! Надобны, князь, царю прямые люди.
— Я за него всей жизнью, — пылко ответил князь.
В горницу вошел дворецкий.
— Что тебе?
— Да вот за князем Терентием Петровичем засыл.
— От кого?
— От боярина Колтовского!
Теряев быстро встал и вышел в сени, оттуда на крыльцо. У низа стоял
стрелец. Увидев князя, он низко поклонился ему.
— Будь здоров, князь, на многие годы! Боярин Яков Васильевич заказал
кланяться тебе да сказать, что вор тот, Федька Беспалый, у него в застенке
сегодня с утра! Не соизволишь ли заглянуть!
— Благодари боярина на доброй вести! — взволнованно сказал князь. — Я
сейчас буду! Да и тебе спасибо! Лови!
Князь кинул стрельцу из кошеля, что висел у пояса, толстый ефимок* и
крикнул дворецкому:
_______________
* Ефимок — русское название серебряного талера.
— Коня мне!
Полчаса спустя Теряев снова был в знаменитом Зачатьевском монастыре
и, сидя с боярином Колтовским в избе, с нетерпением расспрашивал его о
Федьке. Боярин опять прихлебывал из сулеи, на этот раз вино аликантское,
опять заедал его добрым куском буженины и объяснял все по порядку.
— Ишь ведь горячка ты, князь! Сейчас что сказал? Да ведь я же Федьки,
этого вора, еще и не допрашивал вовсе; как обещал тебе, так и сделал. Чини
сам допрос, а меня потом каким ни на есть добром отблагодаришь. Слышь, ты
ныне при царе близок.
— Снял-то ты Федьку откуда? — спросил князь.
— Да вот поди! Людишки-то мои везде толкаются, опять и средства тут у
нас разные есть. Потянули это мы как-то одного скоморошника, а он и укажи:
в Ярославле, дескать, теперь Федька этот, там рапату держать собирается.
Ну, там его взяли и сюда. Что ж, пойдем, поспрошаем?
Боярин поднялся и кивнул князю. Тот пошел за ним.
Они перешли грязный двор и вошли в застенок.
Обстановка и убранство внутри сарая были те же, что и в рязанском
застенке, только сарай был побольше, да заплечных мастеров число тоже
больше. Мастера стояли у нехитрых снарядов, приказный дьяк сидел за
столом.
Боярин Колтовский перекрестился на образа, пролез за стол, указал
место князю и сказал дьяку:
— Князь Теряев вместо меня допрос чинить будет, а ты пиши, да в
случае что — указывай!
Дьяк поклонился князю и снова сел, готовя бумагу и перья. Его изрытое
оспой, широкое лицо с огромным синим носом и крошечными глазками, с
жиденькой бороденкой и толстыми губами приняло омерзительно
подобострастное выражение. Он прокашлялся и сказал мастерам:
— Федьку, по прозванию Беспалый!
Один из мастеров скрылся. Князь нетерпеливо повернулся на месте.
Минуты ожидания показались ему часами. Наконец послышалось бряцание цепей,
скрипнула дверь, и в сарай ввели Федьку.
Он был жалок, опутанный цепями; невыразимый ужас искажал черты его
лица. Войдя, он упал на колени и завыл:
— Пресветлые бояре, кому что худо я сделал! Разорили тут меня
посадские да ярыжки, ушел я в Ярославль, от греха подальше, и там поймали
меня сыщики и сюда уволокли. По дороге поносили и заушали*, в яму бросили,
а чем я, сиротинушка, пови...
_______________
* Били по щекам.
— Молчи, смерд! — закричал на него вдруг князь, — ты — Федька
Беспалый? Отвечай!
— Я, бояр... — начал Федька, но, взглянув на князя, побелел, как
бумага, и не мог окончить слово.
— Знаешь, кто я? — грозно спросил Теряев.
Федька собрался с духом.
— Как не знать мне тебя, князь Терентий Петрович! Когда я с вотчины
князя Огренева в Калугу вору оброк возил, ты там при князе Трубецком
немалый человек был. В Калуге в ту пору всякий русский...
— Молчи, пес! Знаешь — и ладно! Ответствуй теперь, для чего, по чьему
наговору или по собственной злобе или корысти ради моего сына ты наказал
скоморохам скрасть, а потом заточил его?
Федька сделал изумленное лицо.
— Смилуйся, государь! — завыл он. — Никогда я твоего сына в очи не
видел, ведом не ведал.
— Брешешь, пес! Говори по правде!
— Дыбу! — коротко сказал дьяк, кивая палачам.
Федьку вмиг подхватили под руки, в минуту сняли с него цепи, еще
минута — и уши присутствующих поразил раздирающий душу крик.
Трудно сказать, взяли ли мы с Запада (через Польшу) всю целиком
систему допросов с «пристрастием» и весь инвентарь дьявольского арсенала
или дошли до него сами, только печать нашей самобытности несомненно лежала
и тут. Известно, что от татар мы взяли только кнут да правеж, но ко
времени описываемой нами эпохи у нас был так полон застеночный обиход, что
впору любой испанской инквизиции. Правда, все у нас было проще: вместо
знаменитой «железной девы», которая резала жертву на сотни кусков,
оставляя живым сердце, у нас имелись две доски, утыканные остриями. Жертву
клали на одну доску, прикрывали другой, и для верности на нее ложился
заплечный мастер. Вместо не менее знаменитой механической груши,
разрывавшей рот, у нас забивали напросто кляп с расклиньем, вместо обруча
надевали на голову простую бечевку и закручивали, пока у пытаемого не
вылезали глаза; ну а клещи, смола и сера, уголья и вода практиковались у
нас с тем же успехом, хотя и без знаменитых сапог. Рубили у нас головы,
четвертовали, колесовали, жгли и, в дополнение, сажали на кол и зарывали в
землю. Несомненно, все это осталось в наследие от Ивана Грозного добрым
началом нашей культурности.
Федьку подтянули на дыбу, дюжий мастер повис у него на ногах, и руки,
хрястнув в предплечиях, мигом вывернулись и вытянулись, как канаты. Другой
мастер сорвал с Федьки рубаху и замахнулся длинником.
— Спустите! — тихо приказал дьяк.
Веревку ослабили. Федька упал на пол. Мастер плеснул ему в лицо водой
из ковша.
— Скажешь? — коротко спросил Федьку дьяк, когда тот очнулся.
— Ох, батюшки мои, скажу! Ох, светики мои, все скажу! — простонал
Федька. — Все скажу!
— Знал, что мой сын? — глухо спросил Теряев.
— Ох, знал! Знал, государик мой!
— Сам скоморохам наказывал?
— Ой, нет! Просто привели, я и признал... да!
— Сына-то? Что ты брешешь? — не утерпел боярин.
— Подтяни! — сказал дьяк.
Блок заскрипел.
— Ой, не надо! Ой, милые, не надо!
— Ты так говори, стоя! — с усмешкой пояснил дьяк.
Федьку поставили на ноги и слегка приподняли его руки; одно движение
мастера, и он уже висел бы над полом.
Федька стал давать показания.
Приезжала к нему баба-колотовка из Рязани, Матрена Максутова,
прозвищем Огневая. Была она красавицей, ныне ведовством занимается. И
привезла она ему наказ от воеводы рязанского, Семена Антоновича Шолохова,
чтобы он извел щенков князя Теряева; а за каждого получила сорок рублев, а
в задаток полсорока. Бил он, Федька, с ней по рукам, а потом послал в
княжью вотчину скоморохов, сговорившись на десяти рублях. Привели
князя-мальчика к нему как раз накануне въезда патриарха в Москву от плена
польского; он спрятал ребенка, но на другой день рапату разбили, сожгли, и
мальчика он бросил. Только это ему и ведомо!
Князь Теряев сидел, сжавши голову руками, и, казалось, ничего не
слышал. Признание Федьки изумило его и совершенно сбило с толку. Боярин
Шолохов, воевода рязанский... Был он в думе на Москве, потом был послан на
воеводство... Вот и все. Не было ни ссор, никакой зацепы. С чего ему?
— Что Матрена тебе говорила, для чего воеводе мое сиротство нужно? —
наконец спросил князь Федьку.
— Не сказывала, светик мой, не сказывала. Ой, не тяните! Как пред
Богом говорю, не знаю!
Князь махнул рукою и встал. Колтовский вышел за ним.
— Ну, вот, князь, и дознались! Теперь ищи со своего ворога...
— Все мне вороги!
— Что ты? Кто все?
— Воевода этот, Матрена, Федька, скоморохи... Всех изживу!
Боярин усмехнулся.
— Ну, Федьку я на себя возьму. Поспрошаем его насчет казны, а там и
на виселицу! Этого воеводу с Матрешкою, может, ты и сам доймешь, ну, а
скоморох... — боярин развел руками, — много их больно, князюшка!
— Травить псами у себя на вотчине приказал, а сам бью их!
— Не перебить всех! — засмеялся боярин и сказал: — Однако не помяни
лихом. Здравствуй, князь, а я пойду по Федькину душу казны искать! — и,
хрипло засмеявшись, он пошел в застенок.
Князь вскочил на коня и поехал в дом Шереметева.
Пылкий князь рвал и метал в нетерпении, горя местью к воеводе
рязанскому. На другой же день, ни свет, ни заря, поехал он во дворец,
чтобы бить челом царю, и вдруг узнал, что царь с матушкой своей поехал к
Троице, а оттуда на Угрешь на богомолье. А там столь же неожиданно для
всех поехали бирючи* клич кликать, девиц на царские смотрины собирать.
Потянулись вереницею по Москве возки, колымаги, забегали царские слуги,
размещая всех. Приехал царь, начались смотрины, не до того царю было.
_______________
* Бирюч — глашатай, объявляющий волю царя.
Кинулся князь Теряев к патриарху, тот принял его ласково, но ответил:
— Бей челом царю на том, чтобы он выдал тебе воеводу рязанского
головою, а я в стороне. У меня дела государские.
А тем временем дочь боярина князя Владимира Тимофеевича Долгорукова,
княжну Марию Владимировну, на верх взяли и царской невестой нарекли.
Не медлил царь, и скоро была назначена свадьба.
Поскакал бы на Рязань князь Теряев и с глазу на глаз переведался бы с
воеводою, если бы не удержали его Шереметев да жена. Для исхода своей
тревоги взялся он за постройку и стал выводить палаты на Москве-реке,
недалеко от Немецкой слободы. Из слободы вызвались помогать ему чертежник
да кровельщик, и действительно на удивление всем строились пышные хоромы
князя. В три этажа выводил немчин терем, а за ним смыкалась церковь
маленькая, а там летник да бани, да службы, да клети, да кладовки, да
подклети. Наконец садовник, тоже из Немецкой слободы, наметил богатый сад
с прудом и фонтаном.
Строилась церковка и в вотчине, и, не будь этих строек, умер бы с
досады князь Теряев. Только и отвел он душу в том, что длинную отповедь в
Рязань своему другу Терехову послал, моля его в то же время ни своей бабе
о том не говорить, ни воеводе словом не намекнуть.
«А коли можешь окольностью правду допытать, в кую стать он черную
злобу на меня имеет, то допытай и, допытавши, отпиши. А я царю бить челом
буду, чтобы выдал он мне пса смердного, и ужо правду с дыбы дознаю!».
19-го сентября 1624 года праздновалась свадьба царя Михаила с Марией
Долгоруковой. Пышная была свадьба. Весь народ московский своей радостью
принимал в ней участие.
Царь был светел и радостен, как Божий день. Молодая невеста сияла
царственной красотою, и патриарх со слезами умиления на глазах соединил их
руки.
Великое ликование было по всей Москве. Царь приказал выкатить народу
две сотни бочек меда и триста пива, и, в то время как пировал сам в
терему, народ пил на площади, гулял и оглашал воздух радостными криками.
В четыре ряда были поставлены во дворце столы, каждый на двести
человек, а вверху стоял на особом возвышении под балдахином малый стол, за
которым сидели царь с венчанной царицей и патриарх.
Когда пир дошел до половины и был дан роздых, во время которого
гостям разносили вина барц, аликантское и венгерское, молодая царица
встала, поклонилась гостям и вышла из покоев.
Пир продолжался. Время от времени стольники подходили то к одному, то
к другому боярину и, поднося ему кубок с вином или блюдо с кушаньем,
говорили:
— Великий государь, царь Михаил Федорович, жалует тебя, боярин, чашею
вина или блюдом.
Боярин вставал и кланялся царю. Вставали все и кланялись отмеченному,
а он в возврат кланялся каждому особняком.
Стольник возвращался на место, кланялся царю и говорил:
— Великий государь, боярин бьет тебе челом на твоей милости.
Потом пир продолжался.
Царь особенно жаловал князя Теряева то чашею, то блюдом, а к концу
пира подозвал его к себе и стал милостиво говорить с ним.
— Ну, как хоромы твои, князь Терентий?
— Подымаются, государь!
— То-то, стройся, чтобы ко мне ближе быть. Люб ты мне, князь, еще с
того времени люб, как со мной на соколиную охоту езжал, спускать кречетов
учил.
Князь поклонился.
— А теперь на радостях я тебя порадовать охоч. Слышал, ты все
сбирался челом мне бить, да мне-то все недосуг был. Сказывай теперь, в чем
твоя просьба!
— Великий государь, на обидчика своего бью челом тебе! — и князь
опустился на колени.
— Что ты, князь Терентий, вставай скорее! Говори, кто тебя чем
забидел, мы тут думой рассудим! — и царь шумливо показал на всех
присутствующих.
Князь поднялся и начал рассказ про свою обиду с того момента, как
узнал о пропаже сына. Рассказал про страдания жены, про свои мучения, про
напрасные розыски, потом про немцев, про то, как сына нашел, и наконец про
допрос Федьки Беспалого и его оговор.
— Что я сделал тому боярину, не ведаю; почему он за меня такое зло
замыслил, не удумаю. Прошу, государь, об одном тебя: не прости ты моему
супротивнику. Отдай его мне, чтобы я про него правду дознал! — и князь
снова повалился царю в ноги.
— Великое злодейство! — сказал, содрогаясь, царь. — Ну да не тужи!
Выдам я его тебе головою: сам правду доведаешь. Приди завтра утром, при
тебе указ припечатаю! А теперь выпей чашу во здравие!
Пир снова пошел своим чередом.
Далеко за полночь пошли гости по домам. Шереметев дорогою сказал
Теряеву:
— Отличил тебя нынче государь против всех! Держись теперь верху
ближе; выведешь хоромы и сейчас княгиню перевози!
— Теперь правды дознаюсь! — не слушая его, сказал князь, и его лицо
осветилось злобной радостью.
На другой день, сейчас же после заутрени, Теряев явился во дворец
бить снова челом царю на вчерашнем посуле.
Странное смятенье поразило его в покоях. В сенях князь Черкасский
озабоченно говорил о чем-то с Иваном Никитичем, дядей царя. С царицыной
половины спешно вышел князь Владимир Долгоруков.
— Ну, что? — обратился к нему Иван Никитич.
Князь скорбно качнул головою.
— В аптекарский приказ послали.
Князь Теряев подошел к ним и поздоровался.
— Или что случилось? — спросил он тревожно. Князь Черкасский кивнул.
— Царице занедужилось. Как с пира ушла, а в ночь худо ей стало, а
теперь кричит.
Все в унынии смолкли.
Дворецкий вышел и сказал:
— Государь князя Теряева пред очи зовет!
Князь вышел и через минуту бил челом своему царю. Вчерашняя радость
сошла с лица Михаила и сменилась скорбною тенью.
— Встань! — сказал он князю. — Жалую тебя к руке моей!
Теряев порывисто поцеловал царскую руку.
— Вот то, о чем просил ты. Подай, Онуфрий!
Дьяк спешно подал царю два свитка, скрепленных царской печатью.
— Тут, — сказал царь, — наказ, чтобы того воеводу сменить, а на место
его друга твоего Терехова-Багреева, а тут, — он взял другой свиток, —
наказ, чтобы шел к тебе Шолохов с повинной головою.
Князь повалился в ноги и крепко стукнулся лбом об пол.
— А ты, Онуфрий, — продолжал царь, обращаясь к дьяку, — немешкотно
это с гонцом пошли да еще наказ боярину Терехову изготовь, дабы все описью
принял: и казну, и хлеб, и зелье*, и свинец, и весь наряд!
Дьяк поклонился.
_______________
* Порох. (Примеч. авт.)
XII
НЕЖДАННЫЙ ГРОМ
Боярин Терехов-Багреев ходил сам не свой, получив послание от своего
друга, князя Теряева.
«Что это! — думал он. — И ума не приложу к такому окаянству. Для чего
боярин Семен Антонович такое скаредное дело замыслил? Ни в дружбе-то они
оба не были, и делить ничего не делили. Поди ж ты! Оплел воеводу этот
Федька поганец, и все! Пишет вот князь: «Допытайся!» Когда ж это я в
жмурки играл? Ишь, то
...Поділитися у соцмережах
